| Избранное: | Каталог | Изменения | НовыеКомментарии | Пользователи | Регистрация |
::
журнал «Аргонавт», осень 2000
Рок и опера. Музыкальные жанры, казалось бы, несовместимые, при слиянии породили такие шедевры, как «Иисус Христос — суперзвезда», «Волосы», «Стена»... Но это там, где деньги, очень большие деньги, умело направляются в нужные русла, где умеют вкладывать миллионы, чтобы извлекать миллиарды. У нас же, еще в Союзе, появилась в 1980 году рок-опера «Юнона и Авось». Появилась и вот уже двадцать лет пользуется неизменной популярностью. Петербургский Рок-театр давал этот спектакль более тысячи раз и уверенно входит с ним в XXI век. Даже когда в сотый раз слышишь: «Ты меня на рассвете разбудишь» или «Белый шиповник», «Андреевский флаг» или «Аллилуйя любви», — это действует безотказно.
«Родителем» Рок-театра по праву считается ансамбль «Поющие гитары». В 1975 г. им был поставлен спектакль по опере А. Журбина и Ю. Димитрина «Орфей и Эвридика» — первая рок-опера на отечественной сцене. Затем Петербургский Рок-театр прославился постановками рок-оперы Э. Уэббера и Т. Райза «Иисус Христос — суперзвезда» и «Юноны и Авось» А. Рыбникова и А. Вознесенского.
Накануне открытия нового сезона корреспондент «Аргонавта» встретился с художественным руководителем театра, заслуженным деятелем искусств Владимиром Подгородинским и исполнителями главных ролей спектакля «Юнона и Авось» — Оксаной Картушовой и Александром Трофимовым, чтобы выяснить, в чем секрет неизменной популярности коллектива.
Первый вопрос — Владимиру Подгородинскому:
— Премьера «Юноны» и «Авось» состоялась пятнадцать лет назад. Многое с тех пор изменилось, публика стала другой, а на ваших спектаклях по-прежнему аншлаг. Как вы объясняете подобный феномен?
— В свое время я, как режиссер-постановщик, полностью доверился авторам. Андрей Вознесенский написал прекрасные стихи, а Алексей Рыбников создал музыку, время которой еще, может быть, и не наступило. Произведение это относится к мировой музыкальной культуре. Это мое мнение. Я не иллюстратор, и не пытался просто перенести нотный материал в сценическое пространство, у меня есть свой взгляд на эту вещь, но в данном случае доверие к авторам, которые создали произведение на долгие времена, — залог успеха спектакля. Мы не пытались «идти в ногу со временем», когда ставили это произведение, не старались отразить политическую сиюминутную проблематику 85-го года, а делали спектакль про другое. Я бы сказал — ставили спектакль о русском комплексе, комплексе непокаянного греха и все-таки о стремлении к этому покаянию. Это был очень скромный спектакль, однако в нем возникли реальные образы «бесов»: материализованный грех Резанова, который признается в любви к Казанской Божьей матери как к женщине, — это же кощунство! Но он ничего с собой поделать не может, его преследуют, он не может успеха добиться в жизни, заканчивает ее сложно и в конце кается, тем самым обретая царствие небесное. Понимаете, это не клерикальная тема, для меня Резанов прежде всего человек сложной судьбы, не супермен ни в коем случае...
— А если коснуться чисто музыкального ряда — вы сказали, что эта музыка еще не понята, не раскрыта. С чем это связано, на ваш взгляд?
— Как это ни странно, музыка Рыбникова воспринимается как произведение не вполне сценическое. Ее очень приятно слушать, но воплотить музыкальные образы на сцене довольно трудно. Как специалист музыкального театра, я вообще отношу это произведение к наиболее сложным для постановки. Тут нужен очень сильный сценический ход. Не до конца понят образ Резанова. И вообще, у Рыбникова в музыке очень многое не лежит на поверхности, а зашифровано.
— Как сейчас принимают спектакль на Западе?
— Мы давно не выезжали на гастроли в «дальнее зарубежье». Там настолько мощно поставлен конвейер бродвейских мюзиклов, которые идут во многих странах на тех языках, которые эти страны заказывают, что наше творчество на Западе не пользуется каким-то особым спросом. Не умеем себя продавать. Для того, чтобы конкурировать с западной музыкальной индустрией, надо вкладывать очень большие деньги. Однако, никогда не забуду, с каким восторгом принимала нас в начале 90-х русская публика в Америке. Причем часть из эмигрантов «первой волны» давно не говорит на родном языке, а спектакли мы давали только по-русски. И все же многие зрители плакали... И пытались подпевать. Поэтому от «дальнего зарубежья» мы не отказываемся: летом будущего года планируем гастроли в США. Готовим англоязычную версию «Орфея и Эвридики», собираемся сыграть спектакль на Бродвее.
— Какие премьеры ждут нашего зрителя?
— Прежде всего — «Корабль дураков». Мы работаем с Александром Клевицким. Николай Денисов сделал либретто по произведению Себастьяна Брандта. Такая веселая штучка — думаю, поставим ее летом следующего года.
Затем, к дню 300-летия Санкт-Петербурга мы готовим к постановке «Раскольникова». Музыку к спектаклю написал Эдуард Артемьев, а либретто — результат творческого союза Марка Розовского, Андрея Кончаловского и Юрия Ряшенцева. Будем делать свою, питерскую, версию параллельно с московской: в столице спектакль собирается поставить Андрон Кончаловский. Он набирает антрепризную команду, а ставить будет с размахом: аж на два с половиной миллиона долларов! У нас, конечно, средства не в пример скромнее, но все же это будет соревнование, и надо еще посмотреть, кому улыбнется госпожа Удача. У Кончаловского пока нет ни актеров, ни оркестра. Москва велика, но это не значит, что можно быстро найти нужных артистов. Я наблюдал несколько неудачных попыток московских постановок рок-опер. Фактически они провалились, потому что не было людей, которые могли бы донести спектакль до зрителей. Вся проблема в этом, потому что театр начинается с актера, а музыкальный театр — с актера-вокалиста, который умеет делать свое дело профессионально. Скажу так: мы театр небогатый, зато обеспеченный успехом. Наши исполнители много лет собирают и многотысячные аудитории на стадионах, и аншлаги в залах. Вот, например, Оксана Картушова исполняет роль Кончиты уже тринадцать лет, а зритель не устает отдавать дань признательности ее таланту...
— Тогда, с вашего позволения, вопрос к Оксане. Как вы попали в рок-театр?
— Закончила творческую мастерскую при Театре-буфф. Во время распределения взял меня Игорь Петренко, но с ним работа как-то не заладилась. А тут в Рок-театре ушла в декрет исполнительница роли Кончиты, и знакомый предложил мне попробовать. Пришла на прослушивание, и Владимир Иванович взял меня в коллектив.
— Это был счастливый случай?
— Я считаю, что это была судьба. Потому что в тринадцать лет я в первый раз посмотрела «Юнону и Авось», увидела Кончиту и подумала, что я эту роль смогла бы сыграть. Еще в школе тогда училась... А о том, что стану актрисой, я знала с пяти лет.
— Почему вам захотелось сыграть Кончиту: что-то близкое нашли в этом образе?
— Как потом оказалось, ее история немножко похожа на мою жизнь. Любовь с первого взгляда, которая возникла у Кончиты, — у меня так же произошло в жизни с моим мужем, который играет Резанова, Николаем Карпиленко.
— Ваш муж играет Резанова? То есть, вы пришли в театр, вас взяли на роль Кончиты и все случилось так, как в спектакле?
— Да!
— За исключением того, что возлюбленный никуда не уехал и не заставил вас ждать?
— Мы уехали вместе, в Америку. Годовщину свадьбы справляли в Форте Росс, на том самом месте, где Кончита и Резанов встретились. Давали там спектакль.
— Ваша судьба складывается счастливо. У Кончиты все было совершенно по-другому...
— Да, она дала обет молчания, тридцать три года прождала возлюбленного в монастыре, умерла и была канонизирована католической церковью. Не знаю, смогла бы я дать обет молчания, как Кончита, и смогла бы я ждать так долго, как она, но свет, который исходит от этого образа, — очень хочется к нему стремиться.
Помимо того, что я счастлива в личной жизни, попала в чудный коллектив, и думаю, что такого коллектива нет больше нигде — ни в мире, ни в стране. Здесь собрались талантливые, душевные люди, это настоящая семья... У нас нет склок, никто не работает локтями, чтобы выйти в ведущие артисты. Если человек достоин — он выходит на первые роли, и никто этому не мешает. Саша Трофимов, например, исполняет роль Резанова уже полтора десятка лет, он — всеми признанная «прима».
— А вы, Александр, тоже с детства мечтали пойти на сцену?
— Да нет, папа с мамой не собирались видеть меня в качестве актера, поэтому по окончании школы меня усиленно «пропихивали» в Макаровку, в ЛЭТИ, в Политех — в общем, хотели, чтобы сын стал или инженером, или моряком. Но необычайное увлечение художественной самодеятельностью, модной в то время, рок- и поп-фестивали потихоньку вывели меня к джаз-року. Мы выступали вместе с Вадимом Борисовичем Феертаком в ЛДХС, концерт назывался «Поп-музыка всерьез», он читал лекцию про джаз-рок, и мы там исполняли «Чикаго», «Кровь, пот и слезы», отрывки из «Иисуса»... Мы — это наш коллектив «Возрождение», а ребята были все из Политехника. Дважды я завоевывал звание лучшего вокалиста на рок-фестивалях. И довольно скоро понял, что техника — это не мое, хотя техникой увлекаюсь до сих пор — как хобби. Пошел в вокалисты-профессионалы, сначала попал в «Калинку». Там мне сказали: будешь петь то, что тебе не очень нравится, а делать вид, что ты ужасно доволен. Ты становишься настоящим профессионалом!
С «Калинкой» мы сделали оперу «Утро вечера мудренее». На этом все и кончилось. Руководитель
1ced
понял, что этот жанр не очень коммерческий — песенный более доходен. Можно быстрее свою публику найти в этом жанре. А в оперном ремесле публику надо завоевывать. И произведение проявляется постепенно, но зато потом любовь к нему возникает очень крепкая.
Попал я в 78-м году в «Поющие гитары», и там уже пошла активная работа. Я считал как-то: у меня за плечами 9–10 рок-опер. От малых ролей до самой любимой — Резанова.
— Вы чувствуете влияние образа Резанова на себя как личность?
— Да, чувствую. Помимо любовной линии в спектакле есть очень глубокая тема... Некую «генетическую» связь с образом «русского Колумба» ощущаю. Мой дед Трофимов Владимир Александрович был контр-адмиралом, создателем первой отечественной торпеды, а его брат родной — боевым контр-адмиралом, воевал вместе с Макаровым в Цусиме... Его большевики расстреляли, потому что он был женат на княгине. А моего деда оставили: инженеры были нужны стране. Так что в каком-то смысле я продолжил династию.
— У Оксаны Картушовой личная жизнь сложилась внутри театра, а у вас как?
— Я своих девушек находил на стороне. Но последняя моя жена, итог моих многоразовых поисков — из числа поклонниц. Влюбилась сначала в сценического героя, а потом, постепенно, влюблялась уже в исполнителя. Хотя я со своими «фанами» человек довольно жесткий и не подпускаю к себе близко, тут был особый случай. Я нашел человека, с которым было о чем поговорить. Потом оказалось, что Инна — потомок Тургенева в пятом колене.
— В заключение хочу задать вам вопрос, с которого начался сегодняшний разговор: в чем вы видите секрет многолетнего зрительского успеха «Юноны и Авось»?
— История Резанова затрагивает темы судеб России:
Слишком часто наши начинания оканчиваются на полдороге. Мы устаем от однообразия целенаправленной деятельности... Быть может, зритель пытается постигнуть секрет этого феномена, найти выход. Тема «Юноны» для России вечна, и чем труднее в нашей стране, тем больше люди тянутся к этой теме.
Беседовал Андрей Соколов
